Соблазны церковного сознания.

Страница для печатиОтправить по почтеPDF версия
Николай Бердяев в молодости

Есть два основных соблазна о Церкви, к которым можно применить имена двух христологических ересей:- монофизитства и несторианства.  Экклезиологические монофизиты желают только хранить Истину и умерщвляют церковную икономию, ту многообраз­ную и всегда различную в зависимости от времени и места де­ятельность Церкви, посредством которой Она питает мир. Эк­клезиологические несториане ради икономии готовы забыть О неизменной полноте Истины, обитающей в Церкви, и, вместо то­го чтобы оплодотворять ею мир, начинают искать во вне, в человеческом творчестве (философском, художественном, соци­альном и т. д.) питания для Церкви. Первые забывают, что Церковь хранит божественные сокровища ради спасения мира;   вторые перестают видеть, что источник жизни и ведения Церк­ви не мир, а Дух Святый.

Николай Бердяев

Церковные монофизиты, смешивая существенное с несуще­ственным, неизменное с изменяемым, видят во всем равно бо­жественное, неподвижно-сакральное значение: вопрос «старого стиля», например, приобретает для них характер церковного догмата. Церковь отделяется от жизни мира и противопостав­ляется ей как мумифицированный, мертвенный организм. Цер­ковные несториане, сознательно или бессознательно, рассека­ют Церковь на «небесную» и «земную» («историческую»), с одной стороны, обесплочивают Тело Христово, превращая его в отвлеченное «духовное начало», с другой — неразличимо смешивают его с миром. Хилиастическое стремление к Царствию Божию на земле, осуществление социальной правды становится  целью учеников Христа, которые снова призывают Его делить мирское наследство. Церковь начинает жить жизнью мира как одна из его стихий и уже не может дать ему того, что ждет от Нее мир, ибо Она ничем больше по существу не отличается от мира, ища вместе с ним в потемках, так же безысходно, новых философских, социальных, политических и иных путей.

И церковные монофизиты, и церковные несториане - их множество разновидностей и оттенков. Ни те, ни другие не вмещают Халкидонского догмата экклезиологии о нераздель­ном, но и несляянном единстве в Церкви двух начал: божест­венной неизменной полноты и человеческой изменяемой неполно­ты, которую восполняет благодать «немощная врачующая и oскудевающая восполняющая». Как в Богочеловеке Иисусе Христе полнота Божества обитает телесно (Кол. 2, 9), так и в Теле Христовом—Церкви—Дух Святый осуществляет «полноту наполняющего все во всем» (Еф. 1, 23). И нельзя ни разделять, ни сливать этих двух начал: ни полагать с церковными монофизи-тами, что Тело Христово сошло с небес в своей законченной те­лесности, ни рассекать с церковными несторианами единств? Церкви на два аспекта, «небесный» и «земной».

Верность этому Халкидонскому догмату о Церкви застав­ляет исповедовать одновременно исторический, конкретный ха­рактер Церкви и вместе с тем Ее самобытность по отношению к миру, свободу от мира и законов его жизни,—ибо Она не от мира. Это значит, что Церковь не есть один из исторических факторов, но исторический фактор по преимуществу, — средо­точие мира и его истории, центр, вокруг, которого и соотноси­тельно которому развертывается история мира; только исходя из этого центра можно понять и осмыслить исторический про­цесс. Внешние «лаические» методы исторического исследования;       неприменимы к истории Церкви; для них остается неведомой самобытность Церкви и самая Церковь превращается в одно;   из слагаемых истории мира: еврейская секта, которой необы­чайно повезло. Следует признать, что методология церковной истории еще не выработана; это задача для богословской мы­сли.

Не исповедовать Церковь как самобытное, конкретно-исто­рическое Тело—значит стирать ее существенное отличие от дру­гих исторических явлений, растворять Ее в мире «исторических факторов», ставить Ее в необходимую зависимость от них, от­рицать Ее изначальную свободу от истории, свободу от сти­хий мира, что равносильно отрицанию самого дела Христова.;

Церковь не от мира, но она в мире и для мира, так же как  Христос не от мира, но пришел в мир ради мира. И как Христос был свободен от мира, безмолвствуя перед судом Пилата, так­же и Церковь, часто безмолвствуя перед силами этого мира, хранит свою надмирную свободу, хотя и трудно нам иногда признать эту Ее свободу под внешним зраком уничижения. Иудейский соблазн креста свойствен многим; многие предпоч­ли бы видеть в Церкви одну из исторических сил, .подобных другим мирским факторам и «комплекс приниженности» перед могуществом римско-католической организации—соблазн, от которого несвободны многие из Православных, Исповедуя абсолютную самобытность Церкви, живущей в мире и для мира, нельзя, однако, впадать в абстрактный схема­тизм, закрывая глаза на то, что в истории Церковь тесно спле­тена со стихиями мира, поскольку Ее члены являются одновре­менно членами и строителями земного града, не выходят из мира, но живут в нем, призваны действовать и творить в этом мире. Слова Хомякова: «каждый из нас от земли, одна Цер­ковь от неба», полагают кафоличность или соборность Церкви не как результат сочетания различных мирских мнений, стрем­лений и воль, но как основоположное, изначальное качество божественного происхождения, осуществляющееся в среде мно­жества культурных, национальных, социальных и политических форм. Каждый из нас от земли, принадлежит  определенному социальному классу, является отчасти продуктом и одновременно творцом современной культуры и т. д. — но каждый из нас, причаствуя единству Церкви, может и должен стать выше своих политических интересов, выше свое­го класса, выше своей культуры, потому что Церковь дает нам возможность быть свободными от нашей ограниченной природы.

Неизбежны в среде христиан политические, национальные, со­циальные, культурные и пр. интересы и течения; восставать против них—значит восставать против жизни, против ее бо­гатства и многообразия. Церковь никому не предписывает ка­ких-либо политических взглядов, социальных доктрин или куль­турных особенностей. Но она не может допустить, чтобы инте­ресы или установки отдельных лиц или групп выдавались за интересы церковные, потому что первейшим стремлением долж­но быть соблюдение единства, вне которого нет кафоличности, нет несомненности, нет различия между Церковью и миром. Она не может допустить, чтобы частные-особенности или свой­ства предпочитались Ее единству, вне которого утрачивается дарственная свобода от начал мира, заменяясь подчинением  противоречивым стихиям и интересам; здесь неизбежно проис­ходит разрывание Церкви, разложение церковного сознания.
 
Основной смысл канонических установлений заключается именно в сохранении самобытности Церкви как пред лицем мира, так и во внутреннем строе Ее жизни, ради ограждения нашей свободы, которую стяжал Господь «Своею драгоценной кровью». Каноны не суть магические формулы, слепое приме­нение и исполнение которых создает церковное единство. Они являют тот предел, прохождение которого знаменует наруше­ние единства с Церковью,—единства, исключающего всякое своеволие, где по образу Святой Троицы есть лишь одна общая воля,—точнее, непреложное соединение двух воль: «изволися Духу Святому и нам». И поскольку соблюдаются каноны, огра­ждающие самобытность Церкви, Ее свободу от мира. Ее само-t законность,—Церковь пребывает несокрушимой, неодолимой, через все века для внешних сил, несмотря на гонения, несмотря на мученичества, несмотря на внешний облик унижения перед лицом торжествующих сил всегда враждебного ей мира. Но там, где нарушаются каноны, стирается самобытность Церкви, Она смешивается с элементами мира, живет его жизнью, отстаивает мирские интересы ,и потому легко подпадает под удары мир­ских сил и ничего больше не имеет в себе, чтобы Она могла им противопоставить.
 
Каноны—выражение самобытности Церкви, Ее внешних пределов и внутреннего строя, то, что делает Ее видимым, ося­заемым телом. Они осуществляются прежде всего епископатом в силу той божественной власти, которая была передана кругу апостолов Самим Богочеловеком в вечер Его воскресения: «приимите Дух Свят, имже отпустите грехи, отпустятся им, им же держите, держатся». В отличие от Пятидесятницы, здесь Дух Святый преподается единству апостолов, т. е. собранию, стоя­щему во главе Церкви, преподается как некая объективная,! формальная сила, власть независящая от личных качеств, недостатков, маловерия, грехов. Тогда как в день Пятидесятницы! Дух Святый нисходит на каждого члена Церкви как начало! личного освящения и восхождения каждого к обожающему богообщению, достижимому в полноте не иначе, как в единстве Церкви.
 
Блюдение этого единства, каноническая власть, вверена кругу апостолов и их преемников. Иными словами, божественная,! безусловная власть вязать и решить, принадлежащая Богочело­веку, вверена людям, т. е. существам ограниченным, могущим погрешать в применении этой власти. И тем не менее их власть  остается обязательной, поскольку они не выходят из круга апостолов, поскольку этот единый круг, или многие круги, со­ответствующие территориям различных поместных церквей, не отвергают воли отдельного иерарха, но приемлют ее как выра­жение единой воли и власти Церкви. Та или иная санкция цер­ковной власти (напр., запрещение или отлучение) может быть несправедливой; однако прежде чем протестовать против нее, необходимо ей подчиниться впредь до суждения надлежащего апостольского круга (митрополии, патриархата или согласия глав автокефальных церквей).
 
Применяя те или иные каноны в церковном строительстве или создавая новые правила в связи с нуждами дня, церков­ная иерархия преследует двоякую цель: с одной стороны, ог­раждение самобытности и свободы Церкви от начал мира, с другой — икономию по отношению к миру, в котором и для спасения которого Она существует. Пример канона погрешаю­щего против икономии—практика перекрещивания инославных христиан, применявшаяся одно время на Востоке. Пример лже­канона, погрешающего против самобытности Церкви: болгарский этнофилетизм, желавший объявить национальное начало принципом поместности. Первым грешат церковные монофизиты, вторым—церковные несториане. Подлинное церковное строи­тельство, в применении старых и создании новых церковных постановлений, покоится на даре различения существенного от менее важного, на даре рассуждения, которого мы вправе ожи­дать от иерархов, имеющих не только безусловную объектив­ную власть, но также и возможность «стяжать ум Христов», возможность данную всем членам Тела Христова. Те, кто при­меняет дар рассуждения в своем церковном строительстве, поз­наются по его плодам и нередко прославляются как великие святители.
 

Те, кто небрежет этим даром—плохие домострои­тели, хотя и не менее безусловные в своей власти, пока пребы­вают в единстве с Церковью. Отрицать заранее значение цер­ковной иерархии и ее канонического строительства, исходя из Предположения, что иерархи могут ошибаться,—значит вно­сить в Церковь беспокойное, революционно-анархическое нача­ло, т. е. в конечном счете протестантский индивидуализм, недо­верие, даже скрытое неверие в то, что Церковь (не отвлеченная «небесная», а именно конкретно-историческая Церковь) имеет от Самого Христа безусловную власть вязать и решить. Всегда возможные ошибки отдельных иерархов, если они не ведут к отпадению от церковного единства, исправляются сознательной волей Церкви в Ее поместном или вселенском выражении. Но  восстания против иерархии, церковная революция — трудно ис­целимое зло, духовно разрушительное. 

Частое нарушение церковного единства в наши дни, легкость, с которой относятся к расколам («временное, неизбеж­ное зло»), пренебрежительное отношение к канонам, в которых хотят видеть лишь внешне-административные распоряжения, а не живое выражение церковного единства, хранимого иерар­хией,—все эти прискорбные явления таят в своей глубине не­верное восприятие Церкви: отрицание Ее живой плоти, развоплощение, или по крайней мере расслабление единства боже­ственного и человеческого начал в Церкви. Эта ложная уста­новка есть некое порождение протестантского спиритуализма на православной почве. Она выражается в почти полном нечув­ствии к конкретно-историческому характеру Тела Христова.

Остается лишь сакраментальное восприятие этого тела, Цер­ковь как организм, в котором осуществляются таинства (и здесь божественное и человеческое обычно сливаются в неясном по­нятии «богочеловеческой природы» Церкви). Но понятие о Церкви как Экклессии с Ее канонически-иерархической струк­турой, за единство и самобытность которой пред лице мира ответственны прежде всего иерархи, а затем каждый из нас, — исчезает из сознания многих. Если конкретно-историческая Церковь не есть само подлинное Тело Христово, призванное существовать в условиях современного мира, то конечно все становится относительным и безразличным. Расколы—времен­ное явление, которое когда-нибудь преодолеется и уже преодолено в «невидимой Церкви». Неправда отдельных иерархов, ук­лонения от здравого учения — будут когда-нибудь рассмотрены правомочным собором, а временно можно их терпеть. Поднять уровень церковного сознания, пришедший в упадок, дело не легкое, едва ли не следует завещать его будущему поколению. Как будто приложима к Церкви «теория прогресса» (если она вообще где-либо приложима). Как будто «временность» не­должного явления становится его оправданием, как будто са­мая наша жизнь не есть тоже «временное явление»; как будто ответственность снимается с нас этим временным характером происходящего.

Ограждая наши грехи, нашу леность и косность, все мы склонны были бы видеть в самой Церкви объективные причины невозможности полноты Ее осуществления в жизни, если бы не был у нас перед глазами пример Русской Церкви, доказываю­щий, что Церковь может и должна существовать во всяких ус­ловиях внешнего мира, может и должна «в новых условиях своей жизни возжигать все тот же прежний огонь в сердцах верующих», по словам Святейшего Патриарха Сергия.

«Преж­ний огонь»—тот же, что во времена апостолов, в эпоху гоне­ний, в века вселенских соборов, в другие не менее славные века, в наше время... Ив. Аксаков писал Победоносцеву: «Если бы в те времена спросили тебя: созывать ли вселенские соборы, ко­торые мы признаем теперь святыми, ты представил бы столько основательных критических резонов против их созыва, что они бы, пожалуй, не состоялись»... Расслабление церковного созна­ния, грех уныния по отношению к Церкви, неверие в полноту Ее сил во всякий момент Ее истории — не новость. Подобные настроения, конечно, наличествовали у многих и в эпоху все­ленских соборов. Достаточно почитать древних историков или иные свидетельства современников, которые за частными несо­вершенствами не умели распознать золотую линию Церкви.

 
Не видят этой линии церковные монофизнты, отрицающие жизнь и желающие заключить Церковь в мумифицированные привычные формы прошлого быта. Не видят ее и церковные несториане, для которых «историческая Церковь» растворяется в релятивных явлениях этого мира, а «метаисторическая» остает­ся абстракцией. И те и другие восстают против Церкви: одни упрекают Ее в несторианском новаторстве, в компромиссе с новым миром; другие обвиняют Ее в монофизитском форма­лизме, в канонопоклонстве. Но их нападки на Церковь осно­ваны на недоразумении; в действительности они борются между собой.
 
Если, оставив их, .мы обратимся к Церкви, и именно к Церкви там, где она живет особенно ответственной жизнью"— к Церкви в современной России,—и опросим себя: что измени­лось с эпохи древней Церкви. Нам придется ответить: только внешние формы и условия жизни Церкви, только Ее икономия по отношению к внешнему миру, меняющаяся с веками в за­висимости от обстановки, в которой Она призвана жить и осу­ществлять свои задачи.
 
Полнота Ее сил осталась неизменной, и если мы не видим ее или не хотим видеть, то это свидетельствует только о нашей слепоте, об отсутствии в нас духовной бодрости, о нашем уны­нии, заставляющем бежать от ответственности, от решимости осуществлять в полноте служение Церкви, к которому все мы призваны в данный момент, в данных условиях, не ожидая «нормальной эпохи», (таких эпох нет), ибо «довлеет дневи зло­ба его».
 
 
Опубликовано в
«Вестнике Русского Западно-Европейского Патриаршего . Экзархата»,
№ 1, 1950, на русском (с. 16—21)
и французском языках (с. 21—28).