§2.2. Константин Великий. Миланский эдикт.

§2.2. Константин Великий. Миланский эдикт.

Главное дело, обессмертившее имя императора Константина Великого в истории, есть торжество христианства над язычеством в Римской империи, - торжество, совершившееся благодаря мудрости и проницательности этого государя. Характерно, что все лучшие императоры римские, начиная с Августа, понимали, какое значение имеет религия в отношении к благосостоянию государства. Все эти императоры заботились о том, чтобы утвердить и укрепить религиозное начало в сердцах подданных. Они понимали, что религия составляет основание благоденствия государства, но в средствах приведения этой идеи к осуществлению они ошибались: напрасно старались держаться и поддерживать ту религию, которая перестала удовлетворять народное сознание. Константин первый понял то, чего не понимали его предшественники, даже те из них, которые в душе были благосклонны к христианству.

Как указывает Лебедев А.П., «…Константин, ко благу цивилизации и к выгоде для государственного благосостояния, смело и могуче порвал…с язычеством – украшенной ореолом святости и древности Греко-римской религией, и стал под знамя креста, к ужасу Рима и хранителей его традиций.

Этот шаг Константина настолько значителен, что решительно все историки считают его гигантским…Главное, что поражает…при взгляде на Константина, как первого христианского императора, это то, что он стал на стороне христианства и христиан в такое время, когда число христиан по сравнению с язычниками представляло меньшинство. Мы понимаем, когда какой-либо император из политических расчетов принимает сторону той религии, которая имеет наиболее приверженцев; но Константин принимает сторону меньшинства…Для того чтобы позволить себе этот шаг, нужно было обладать гениальной проницательностью, какой, без сомнения, Константин и обладал»[1].

Законодательная деятельность Константина, имевшая целью урегулировать религиозное положение в Империи, начинается в 312 году эдиктом, который предшествовал знаменитому Миланскому эдикту, изданному вскоре после победы над римским императором Максенцием и относится к месяцу марту 313 года.

Какое значение имеет Миланский эдикт? Почему он считается одним из замечательнейших памятников религиозно-законодательной деятельности Константина? Исследуя текст Миланского эдикта, А.П. Лебедев дает исчерпывающий ответ на этот вопрос. «Миланский эдикт знаменует собой великий переворот в истории человечества… Главный объект Миланского эдикта – христианство, христианская религия…Константином в Милане дана толерантность всем религиям в Римской империи, за исключением христианства. Христианство изучаемым актом не помещено в ряду с прочими многими и бесчисленными религиями в государстве, а поставлено выше всех их, объявлено стоящим во главе всех религий, провозглашено единственнойрелигией, значение которой, признаваемое теперь государем, должны рано или поздно признать и все подданные. Вот в чем смысл знаменитого эдикта Миланского!...К христианству государь обращает свое лицо, свои взоры, свою душу, а от прочих религий он отворачивается, остается к ним холоден и равнодушен; первое он возлюбил и ему хочет покровительствовать, с прочими же религиями он неимеет никаких связей, но терпит их, не препятствует им быть»[2].

Из текста Миланского эдикта следует, что законодатель дает права христианской религии и не отказывает в подобных же правах другим религиям. «Мы заблагорассудили объявить о нашей воле, предоставляющей христианам полное и неограниченное право совершать свое богослужение…Если же это мы разрешили христианам, то вместе с этим дается право и другим соблюдать свои обычаи и веру»[3].

Итак, первая важнейшая черта Миланского эдикта заключается в том, что этим эдиктом дано христианству первенствующее положение в ряду прочих религий, с заметным попранием прав и привилегий этих последних.

Другая существенная черта, характеризующая Миланский эдикт, заключается в следующем. До Константина Рим знал и уважал только религии национальные, освященные древностью, составляющие необходимую принадлежность известных народов, входивших в состав Римской империи. Язычники твердо помнили правило, что каждый народ имеет своих богов и обязан воздавать им почтение. Но Миланский эдикт разом и смело отбрасывает все традиции древности. Точка зрения на религию радикально меняется. Константин далеко выходит за те пределы, в которых заключена была мысль человека древнего мира. Он ясно провозгласил, что христианство не есть принадлежность какого-либо определенного народа, а есть универсальная религия, религия всего человечества!

Константин окончательно ниспровергает узкий партикуляризм древне-религиозных представлений. Если прежде считалось, что известная религия принадлежит известному народу – и потому она священна, неприкосновенна, - то теперь Константин провозглашает новый принцип: священна и неприкосновенна и та религия, которая не принадлежит ни одному народу, а принадлежит всем народам, всем людям – христианство.

Еще до Константина, во времена императора Галерия, дав христианству права толерантной религии, римское законодательство не могло точно подвести христианство под обычные юридические формы: оно не укладывалось в эти формы. Христианство не было религией «народной», национальной, оно принадлежало всем. Выходила большая путаница в понятиях. У Константина в Миланском эдикте нет и признаков такой путаницы. Ни о каком «народе», которому принадлежит христианство на правах древней религии, здесь нет и речи. Константин становится на новую точку зрения, единственно правильную. Он дает права свободного исповедания христианства всем людям и всем народам, всем подданным Империи. Христианство стало выше всяких определенных народностей. Новое понятие требовало и нового слова, термина для своего выражения. Константин нашел надлежащий термин для обозначения нового понятия, обогатив этим термином римский юридический язык. В Миланском эдикте эта религия, не принадлежащая ни одному народу, а принадлежащая всем народам, получила наименование corpuschristianorum, общество христианское- это все члены христианской религии, к какой бы они народности не принадлежали – это Церковь Христова, не привязанная ни к одной национальности, где несть еллинъ, ни iудей…(Колос. 3, 11), но высящаяся над ними, - это духовный союз всех последователей Христа!

В отличие от языческого культа с его различием fas(божественного права)и jus(права человеческого), христианство в этот период акцентировало внимание на разделенности сфер Божественной и царской (кесаревой), подчеркивая при этом верховенство Божиего закона над человеческим.

Это нашло закрепление в Конституции Императора Цезаря Флавия Юстиниана «DEOAUCTORE» о составлении Дигест: «Властью Бога нашего управляя Империей, которая передана Нам Небесным величием, Мы и войны счастливо преодолели, и мир украшаем, и устои государства поддерживаем; и таким образом возлагаем чаяния Наши на помощь Бога всемогущего, чтобы полагались Мы не на оружие, не на Наших воинов, не на военных предводителей или на Наш гений, но всю надежду обращаем только к высшему провидению Троицы, от коей произошли сами первоосновы всего мира и установлено их распределение в земном кругу»[4]. Со временем Христианство становится государственной религией Римской Империи. Уже в эдикте 361 года отмечалось, что «наше государство крепко в большей степени религией, чем выполнением официальных обязанностей и исполнением физической работы».[5]

После Миланского эдикта религиозно-политическая деятельность Константина становится еще решительнее и смелее, он прямо объявляет себя покровителем и защитником христианства, усматривая в этом залог общественного благоденствия. Он пишет проконсулу Африки: «Из множества фактов оказывается, что когда та религия, в которой сохраняется высокое уважение к небесной святыне, находится в презрении, то подвергаются великим опасностям дела государственные; а когда та же религия…принимается и содержится надлежащим образом, приносит и имени римскому великое счастье, и всем вообще людям особенное благополучие в делах» (Евсеев.Х,7)[6].

Тотчас же по издании Миланского эдикта Константину пришлось также выразить и свое мнение по поводу расколов в христианском обществе. Константин целым рядом указов дал понять, что он не хочет и не думает оказывать своего покровительства сектантам и раскольникам и что его покровительство обращено на Церковь кафолическую, на то, что составляет центр и средоточие христианства. В письме к папе Мильтиаду император говорит: « От вашей внимательности, конечно, не укрывается то почтение мое к законной кафолической Церкви, которое заставляет меня желать, чтобы решительно ни в одном месте вы не оставили ни малейшего раскола или разделения» (Евсеев. Х, 5)[7]. В письме к епископу Сиракузскому Хресту (в 314 году) Константин выражает подобную же мысль, когда говорит, что он не потерпит тех споров и разделений и той вражды, какими заявляют себя «худо и превратно мыслящие о богопочитании, уклоняющиеся и отпадающие от кафолической Церкви». В укрощении церковных раздоров, в действиях, направленных к единению Церкви, Константин видит уже свою прямую обязанность: «Признаюсь, - писал он по делу донатистов проконсулу Африки Аблявию, - я решительно не считаю возможным смотреть сквозь пальцы на споры и раздоры этого рода; они могут вызвать гнев верховного Божества не только против рода человеческого, но и против меня самого, правительственному попечению которого мановением небесным вверено все земное. Ибо я до тех пор не могу оставаться спокойным, пока все подданные, соединенные в братском единомыслии, не будут воздавать Богу истинного поклонения, предписываемого кафолической верой»[8].

После победы над Лицинием в 323 году, Константин входит в свою роль преобразователя Империи на началах христианских. В своих указах «К правителям Востока» (323 год) и «К жителям Востока» (324 или 325 год) он открыто заявляет, что потому оказывает свое покровительство христианству, что желанием его было объединить народы в религиозном отношении, утвердить в сердцах всех единую веру – христианскую. Свою миссию Константин видит в том, «чтобы род человеческий призвать к служению священнейшему закону (христианству) и под руководством Высочайшего Существа возрастить блаженнейшую веру»[9].

Нигде эта мысль не выражена с такой поразительной ясностью, с какой она заявлена в его письме к Александру, епископу Александрийскому, и известному Арию. «Ставлю в свидетели Самого Бога, - писал император, - Помощника в моих предприятиях и Спасителя всех, что во всех действиях я руководствовался двумя побуждениями. Во-первых, я предположил представления всех людей о Божестве соединить как бы в один общий строй; во-вторых, возвратить прежнее здоровье целому организму Империи, пораженному как бы некоей тяжкой болезнью. Поставив это задачей для себя, одно я решил, взвешивая все тайным взором мысли; другого я пытался достигнуть силой оружия. Я понимал, что если бы, согласно моим задушевным желаниям, я установил общее согласие в мыслях между всеми почитателями Бога, то это принесет пользу и управлению государственному, дав ему изменение, соответствующее благочестивым расположением всех»[10]. Всех привести к религиозному единению через распространение и утверждение христианства в Империи – вот, что было глубочайшим стремлением Константина. Для того, чтобы достигнуть этой цели, он входит в самое тесное общение с представителями христианства – епископами. Это желание было выражено в его словах христианским епископам: «Вы – епископы внутренних дел Церкви, а меня можно назвать поставленным от Бога епископом внешних дел»[11].

Константин желал видеть христианскую Церковь великой, сильной, мощной, а для этого желал, чтобы она была единая, неразделяемая спорами и раздорами. Только единая Церковь могла быть привлекательной для язычников. Именно такой Константин и хотел ее видеть, а потому не мог переносить разделений и бурных споров между членами одного и того христианства. Отсюда его репрессивные меры против еретиков и схизматиков, меры, каких он не употребляет против язычников.

Во внутреннем управлении Константин ввел лучший порядок, строго преследовал лихоимство и вымогательство, подвергая виновных в этом сожжению; он покровительствовал торговле, промышленности. Многие суровые наказания были им отменены, такие как распятие, присуждение к гладиаторству. Но в то же время установлены строгие наказания за отцеубийство, рабокрадство, чародейство, подделку монет, нарушение общественного благочиния. Константин был строг для преступников, но гуманен для всех остальных. Он выстроил много христианских храмов в Риме, Константинополе, Палестине. Им сооружен храм на месте Рождества и Воскресения Иисуса Христа, а в Риме – константинопольский храм Спасителя, храмы во имя апостолов Петра и Павла, во имя Святого Креста и многие другие[12].

Константин говорил: «У нас (христиан) есть святейший храм божественной истины (христианская Церковь), - говорил Константин. - Этого же желаем и им (язычникам), чтобы, приходя к общему единомыслию, и они наслаждались удовольствиями сердца»[13]. Здесь выражена мысль Константина, что Церковь сама по себе, как величественное здание, самим своим величием должна привлекать язычников к переходу в нее. Других средств к цели он не знал и знать не хотел. Но чтобы этот ореол Церкви не терял своего блеска, он употреблял все меры против тех, кто умышленно и неумышленно стремился затмить этот блеск Церкви, каковы всякие еретики и схизматики. Ведь кто же из язычников, - считал Константин, - пойдет в Церковь, полюбит ее сердечно и пленится ей, если нестроения и разделения между членами ее станут предметом публичных шуток, будут осмеиваться с театральных подмостков. Одно есть средство, как казалось Константину, сохранить престиж Церкви – это смирить и укротить возмутителей ее - всяких сектантов. Однако, как указывает профессор А.П. Лебедев, «…великая мысль Константина о том, что Церковь должна своим блеском привлекать язычников к приобщению к ней, а не используя какие-нибудь меры насилия и строгости – эта великая мысль не усвоена была его преемниками на константинопольском престоле»[14].

Примечательно, что первым христианином среди язычников стал военный (сотник Италийского полка Корнилий). Также стоит отметить, что «ни одно из сословий римского общества не дало такого количества мучеников, изумивших мир своим мужеством и преданностью вере, как сословие воинское. Римские воины были одними из первых, кто принял Благую весть и понес ее дальше, во все концы вселенной. И это , наверное, не случайно. Слово Божие, «меч духовный», как его называет апостол Павел (Еф. 6, 17), крепче всего удержали те, кто привык держать в руках меч вещественный. Вступив в Церковь, они не перестали быть воинами, просто от защиты отечества земного были призваны  Богом к защите Отечества небесного. Поэтому Церковь изображает воинов-мучеников на иконах в доспехах и с оружием в руках»[15].

Так, в Римской империи появилась христианская Церковь или, сообразно римскому юридическому мышлению, CorpusChristianorum(сословие христиан). До Константина «тысячелетнее государство и трехсотлетняя церковь стояли друг перед другом чуждые, не желавшие и не искавшие друг друга. Константин, как государственный человек и ученик христиан, умел, однако, понять что эти две силы не только могут соединиться, но что соединение им обеим одинаково нужно. В этом и состоит его великая идея, показывающая в Константине одного из тех немногих исторических гениев, которые умеют открыть человечеству новую линию движения и строения…Таким образом, при более глубоком анализе взаимных нужд, казалось, церковь и империя могли протянуть взаимно руку…Константин и решился это сделать»[16].

Таким образом, христианская Церковь при Константине Великом восторжествовала над язычеством как государственным институтом; она стала владычицей в Римской Империи, она приобрела официальную власть и силу, но докончить торжество ее над умами, искоренить язычество сердца – это было предоставлено уже ее собственным силам и средствам.

Христианство было вполне право, ища свободы не иначе, как путем постановки государственной власти под свое религиозное влияние посредством союза с государством. Стоит отметить, что нет на свете ни одной не только религии, но и политической философии, которая не стремилась бы сделать государство орудием осуществления своей идеи, своей воли. Все антирелигиозные философии точно так же, в борьбе против христианства и религий вообще, никогда не ограничивались одним словесным состязанием и проповедью, но всегда стремились взять в свои руки государство, чтобы его законы и политику направить в помощь ведущейся ими борьбы, стараясь вытеснить религиозные влияния из жизни и даже отнять у них всякое свободное существование. Таким образом, Церковь показала лишь понимание всей сложности человеческого общежития, когда, увидев благоприятные для того условия, заключила союз с государством. То тихое христианское существование, которое этим было обеспечено, дало возможность создать то, что называется духом христианского человечества, в котором были выработаны и общественные добродетели и развилась величайшая в мире культура, которая справедливо должна называться христианской культурой, которой благотворным влиянием доселе живет все человечество. Религиозные темы более чем что-либо другое вдохновляли великих поэтов, художников и композиторов в их служении подлинному искусству. Распространение христианства сопровождалось не только распространением культуры, но и поднятием экономики и развитием науки. То, что монастыри обрабатывали целые местности, до их появления необитаемые или малообитаемые, не могут отрицать даже враги религии. То, что в средние века монастыри были средоточением научных занятий, не отрицает никто; безбожники даже упрекали Церковь в том, что она якобы монополизировала науку и тем задержала ее развитие. В действительности же оказалось, что как раз там, где наука была сконцентрирована в монастырях, она опередила другие страны и блестяще подготовила дальнейшие научные достижения, последовавшие за этим периодом[17].

Все это доказывает, что возводимое на христианство обвинение, в частности, в том, что оно развивает в людях пассивность и бездеятельность, противоречит историческим фактам. Постоянная устремленность христиан мыслями к небесному удерживает их только от того, чтобы видеть главный смысл и главную цель жизни в земных, материальных интересах. Настоящий христианин вовсе не пренебрегает земными делами из-за того, что мыслит о Боге и о небесном. Наоборот, мысль о Боге побуждает его исполнять свои обязанности добросовестно, с усердием, не за страх, а за совесть.

[1]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 240.

[2]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 259-261.

[3]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 261-262.

[4]Дигесты Юстиниана. Том I. /Перевод с латинского; Отв. ред. Л.Л. Кофанов. М. 2002. с. 27.

[5]Графский В.Г. Всеобщая история права и государства. Учебник для вузов. М. 2001. с. 187.

[6]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 268.

[7]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 270.

[8]Там же.

[9]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 281.

[10]Там же, с. 284.

[11]Там же.

[12]Там же.

[13]Лебедев А.П. Эпоха гонений на христиан и утверждение христианства в греко-римском мире при Константине Великом. СПб. 2003. с. 286.

[14]  Там же, с.287.

[15]Напутствие воину христианину.//Сост. Ф.Н. Козырев. СПб. 1996. С. 47-49.

[16]Тихомиров Л.А. Монархическая государственность. М. 1998. с. 139-140.

[17]Андрей Беломорский. Правы ли отрицатели религии? М.: 2004. С. 16.