Протоиерей Андрей Ткачев

Приходской священник чем-то похож на участкового доктора. Задерганный, уставший, бегает туда-сюда: то на причастие к больному, то на похороны, то на крестины. Жена его дома не видит, отчего законно бурчит. Быт заедает. Времени и сил на всё не хватает. И работа-то важная, что у врача, что у священника. Архиважная, но не броская. Не футбольный форвард ведь и не модный певец. А тут чье-то больное воображение раз за разом изображает священника не иначе, как в «мерседесе». Обидно, честное слово. Вы много участковых врачей в «мерседесах» видели? Есть, конечно, врачи и на дорогих машинах, но это явно не сельский фельдшер и не педиатр районной поликлиники. И притом, что есть и «черные трансплантологи», и врачи, превращающие «дядю» в «тетю» и наоборот, как-то не поворачивается язык всем врачам кости мыть. Как-никак лечат, спасают, оперируют, консультируют. И скромно живут в подавляющем большинстве. А священникам кости мыть очень даже получается. Почему?

Любое время или эпоха требуют творческого труда и великих усилий, если мы не хотим иметь «лишь вид благочестия, а силы его отречься» (2 Тим.3:5). Нива столь обширна, что избытка пахарей опасаться не стоит, а вот недостаток их придется терпеть, пожалуй, всегда.

Как подсолнечник, ежедневно совершающий поворот головы с Востока на Запад вслед за солнцем, и священник вынужден непрестанно совершать подобное обращение. Подсолнух смотрит на Восток при восходе и на Запад – при закате солнца. Священник же смотрит на восток, стоя в алтаре перед Престолом, возглавляя молитву общины, а на Запад поворачивается, когда проповедует Слово. Он обязан проповедовать, и потому должен поворачиваться.

Мы проходим по жизни, не останавливаясь, как скорый поезд мимо полустанка. И всюду нас окружает печатное слово. Буквы, сложенные в слова, в виде рекламы загораются даже ночью, когда, казалось бы, читать невозможно...

Во времена упадка религиозности многие приходы выживают и трудятся в режиме похоронной команды. Похороны, панихиды, девятый день, сороковой день, родительские субботы…

Прочее – не часто, а это – основной труд.

В стане американских республиканцев проходят первичные выборы единого кандидата – т. н. праймериз. Изучать ли особенности предвыборной гонки в этой стране и выборного ее законодательства – дело личного вкуса.

Но один штрих знаменателен – эфир завоевывается религиозной лексикой. Звучат слова «мормон», «католик», «баптистский пояс», «евангелисты-консерваторы» (оказывается – есть и такие). Все это очень важно и очень интересно.

Я смотрю на жизнь вокруг и читаю Библию. Лучше было бы никуда не смотреть и читать Библию. Какая разница? Смотри, не смотри, все равно ничего нового не увидишь. «Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас» (Еккл. 1, 10)

Хотя иногда прочитанное и увиденное совпадают, сливаются, и в голове начинает гудеть набатный колокол. Тогда хочется перекреститься и сказать «Господи, помилуй».

Человек похож, например, на дерево. Нужно плод приносить, а иначе – срубят. Или – на свечу. Нужно от рождения до конца земной жизни гореть перед Богом ровным огнем без копоти. А еще похож человек на самолет. Да-да, на самолет, который «провожают совсем не так, как поезда», под крылом которого «о чем-то поет зеленое море тайги» и так далее.

Попробуйте поспорить с тем, что христиане едва ли грешат больше когда-либо, чем в праздничные периоды. Умеющие отделять время для воздержания и посильных аскетических трудов, мы гораздо меньше способны правильно вести себя в то время, когда праздники пришли. Это тождественно умению войти в голодовку, но неумению из нее выйти. Или – героической победе в боевом столкновении, после которой на радостях перепилось все победившее войско, а половина умерла от отравления дешевым алкоголем.